May 23rd, 2012

хе-хе...

Забавный тут у меня вышел случай.

Ощутив внезапно духовный голод и 160 рублей в кармане, проходила я пару недель назад мимо книжного развала, который находится у меня около метро. И увидела лежащие на развале стопками книжки из серии "азбука классика", знаете, такие в мягкой обложке с зелёным корешком. Взяв в руки одну стопку, я обнаружила чудесную, просто таки пленившую моё сердце последовательность произведений: Солженицын "Раковый корпус", Булгаков "Морфий", Джойс "Дублинцы" и (хо-хо!) Клеланд "Фанни Хилл". Не найдя в себе сил разбить столь экзотический и в чём-то органичный квартет, я купила всё скопом и принялась за чтение.

По сложному стечению обстоятельств, первым я взяла "Раковый корпус". До этого я Солженицына не читала, так что заодно и познакомилась. "Раковый корпус" - книга, явно, написанная не ради сюжета, а ради воссоздания в уме читателя атмосферы, очевидно, сильно прочувствованной автором. Солженицын вдохновенно лепит портреты персонажей, превращая роман, по сути, в сборник кратких новелл о жизни больных и персонала больницы. Однако, чувствуется что книга написана скорее журналистом - отдельные статьи интересуют автора больше, чем затянутая, чрезмерно умственная и вызывающая чувство мучительной неловкости любовная линия. А ещё мне страшно не понравился язык. Поразительно, как во второй половине двадцатого века (роман написан в шестидесятых) было создано это текстовое безумие. Волюнтаристское словообразование, обилие авторской грамматики и, главное, мучительное построение фраз в стиле едва ли не Достоевского способны превратить нетолстую и увлекательную, в целом, книжку в настоящие дебри.

Чувствуя лёгкое опустошение после Солженицына, я выдохнула и взялась за Булгаковский "Морфий". И что бы вы думали? Читала и плакала от счастья. Рассказы и повести, написанные едва ли не на тридцать лет раньше читаются легко и захватывающе, язык в них живой, вполне литературный но не переусложнённый, и мысль и чувство автора вливаются в тебя легко как вода и оставляют не мучительное чувство сухости в мозгу, а ощущение полноты и яркости впечатлений.

Однако же, Булгаков прочтён и я, скрепя сердце, перешла к Джойсу. И, честно говоря, предчувствие меня не обмануло - образная бессюжетность его рассказов делает их для меня непонятными и даже воспетого критиками чеховского ощущения атмосферы дублинской жизни, по большому счёту, не возникает.

Ну, у меня всё ещё остаётся надежда на Фанни Хилл. Может быть, мемуары женщины для утех окажутся для моего ума более лёгкой пищей, чем художественные изыски профессиональных диссидентов Джойса и Солженицына.