Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

хе-хе...

Не выспалась, традиционно

Всю ночь (или четыре часа в сумме, если верить трекеру) была зомби. Ела людей, боролась со внутренней энтропией и пыталась сохранять лицо.

На вечный вопрос о том, являемся ли мы разумными существами или слегка замаскированными чудовищами, мое подсознание отвечает вполне однозначно.

Через неделю два года со смерти Крестной - думаю, это все к тому.

хе-хе...

(no subject)

Мне снился прекрасный сон, в котором среди заснеженных холмов Японии схватились не на жизнь, а на смерть два клана самураев-медведей.Такой тонкости интриги я не создам в разбуженном состоянии ни за что. Очень надеюсь, что у того клана, за который я болела, все кончилось хорошо. Я, как обычно, проснулась перед самым решительным боем.
хе-хе...

2 апреля. 4 месяца со смерти К.

Примерно две трети библиотеки разобраны, рассортированы и увезены. В том числе ноты. Рояль все еще сверкает полированным боком, как кашалот. Я, собственно, так и зову - кашалотом. С кашалотом произошло перетягивание лопнувших струн, настройка и полировка. Но так-то никто не бежит с воплями уносить его на ручках из этой ужасной квартиры. На кухне я переставила горку так, чтобы ее бок не грела плита. И то хлеб.

Призрак удалился.

Я две недели пролежала в больнице (и еще две - дома, глядя в потолок). Работоспособность у меня сейчас близкая к нулю, поэтому когда все вокруг пишут про свой интеллектуальный и духовный рост (через раз вставляя слово "инсайт", которое вообще хз что значит), я просто плачу. Мне можно, я психичка, у меня справка есть.

Денег нет - зачем птице деньги?

Зато есть таблетки - прекрасный одуплятор, при помощи которого жизнь становится если не лучше, то хотя бы зримее.
хе-хе...

Мертвые штаны - (Toten Hosen)

Все, как я люблю - суровый блондин с красивым голосом. На следующей неделе пойдем на Удо. Жду - не дождусь уже. Поразительно, что это те же самые чуваки, которым принадлежит совершенно невыносимо безумный клип про десять маленьких оленей.

упырь

Сижу дома, болею, посему снова буду мучить вас мудрствованием лукавым.

Дочитала на прошлой неделе "Повесть о Доме Тайра" и теперь нет сил - хочу об этом поговорить.

Последняя часть "повести" - это чрезвычайно унылое перечисление того, кто, как, когда и где кого зарезал уже после окончательной победы Минамото. Читается это тяжело, подробности угнетают, чего стоит хотя бы описание того, как самураи Минамото рыскали по столице, хватая и убивая всех красивых детей. Делалось это из соображений того, что все Тайра были признанными красавцами, а значит красивые дети могут оказаться их отпрысками. С одной стороны, звучит диковато, с другой - если посчитать сколько раз покушались на Еритомо, властителя Камакуры без каких-либо законных оснований, то страшно даже подумать, во сколько раз больше было бы покушений, если бы хоть кто-то из Тайра действительно выжил. Впрочем, Рокудай-то, внук Сигэмори Тайра выжил. И именно обстоятельства его жизни и смерти сподвигли меня все это написать.

Жизнь Рокудая, которому тогда было нето 12, нето 14 лет, выпросил у Еритомо праведный Монгаку (удивительный, судя по всему, был человек!) в своей обычной грубой и не терпящей возражений манере. Судя по книге, Еритомо пытался даже прятаться от него, но от старого монаха было так запросто не отделаться. Но это все предисловие.

В "Повести..." многократно повторяются описания сцен пленения, содержания пленников под стражей, самоубийств и казней. При чем, по ходу повествования заметно, как меняется отношение рассказчика к тому, как люди воспринимают близкую смерть. Если в начале "Повести..." рассказчик сочувствует в том числе и малодушным, открыто демонстрирующим свой страх людям, то к концу суровый самурайский этикет уже диктует уважение только к тем, кто принимает неизбежную гибель с видимым равнодушием, и слезы становятся уместны только среди зрителей. При этом, за всю "Повесть..." встречается только один раз, когда исполнитель казни оказался неспособен выполнить свои обязанности, и то, это трактуется не как его личная слабость, а как чудо бодхисаттвы Каннон. (Самурай, который должен был отрубить голову Рокудаю внезапно ощутил дрожь во всем теле и потемнение в глазах, и попросил заменить его, но пока происходила замена, прискакал монах от праведного Монгаку с сообщением, что ничего рубить не нужно.)

В "Повести..." постоянно обсуждается вопрос жалости, сострадания и сочувствия. Но в понимании героев романа, эти чувства имеют очень мало общего с тем, что понимают под этими словами христиане. К примеру:

  • Проявить сочувствие и мягкосердечие к пленнику - значит приходить к нему в гости, совместно любоваться луной, ужинать и читать стихи, допускать к нему родных или даже в редких случаях, опускать его повидаться с родными - но отнюдь не отсрочить казнь или позволить ему сбежать.

  • Сострадать тяжкой участи казнимого - значит пролить слезу в момент его смерти, сохранить написанное им стихотворение для антологии, послать за монахом для последнего наставления - но отнюдь не нарушить приказ ради сохранения его жизни или даже благоденствия души (пленному Тайра Сигэхире так и не позволили постричься в монахи несмотря на многочисленные просьбы).


Более того, подавляющее большинство пленников вполне осознают и принимают такой подход. Действительно, сначала служба и приказы командиров, потом - человеческие эмоции. При этом они проявляют свои чувства, в том числе, к бывшим врагам куда более открыто и полно, чем европейцы в тех же ситуациях, довлеющий долг не мешает им испытывать друг к другу искреннюю симпатию.

Тем более жестокими и лицемерными ублюдками смотрятся такие личности как Еритомо, властитель Камакуры, который считает позволительным для себя например, лгать в лицо пленным. Но он, впрочем, вообще прославился в веках. Братушку замочил, опять же, сцуко.
хе-хе...

Вот, я ее и дорисовала...

Мелко бьется, пульсируя, жилка в виске.
Красный сгорбленный ворон подходит к руке.
Я на ветер смотрю из-под липких ресниц.
Мне не видно небес от раскрашенных лиц.
Я лежу на плите из ребристых камней
Сколько в малице волчьей кататься по ней,
Ощущая лицом, ощущая спиной,
Как плывет к небесам континент подо мной?
Как из семечка вверх пробивается кедр,
Как выходит железо из почвенных недр,
Как блистает таймень вороненой спиной,
Как качаются бревна в воде торфяной.
Как становится меньше и меньше людей,
Как недвижно стоит по колено в воде,
Выбирая неспешно тяжелую сеть
Синежилой рукою, безмолвная Смерть.
Как во тьму за друзьями уходят враги,
Как младенцы кричат, как шипят очаги
Как приходит беда, как уходит беда,
Как трещат берега, как клокочет вода.
Как из черной воды, волосами тряся,
Смерть ведет борону на железных лосях.
Как под ней выгибается к небу тайга,
Как смыкаются льды и ложатся снега.
След уходит в холодную белую мглу.
Я ору, выдирая зубами стрелу,
Я трясусь, и, как бисер, сбегает с мехов
В ледниковую гальку моя липкая кровь.
Смерть приходит без спроса к глотающим дым,
И на каждом из нас есть по две борозды,
И над каждым прошли проложившие их
Лыжи Смерти, натертые жиром живых.
И, щипцами ворочая угли в огне,
Земляные старухи таращатся в снег,
Смотрят хитро сквозь ушко от рыбьей иглы:
- Это кто от рябой умирает стрелы?
Встали льды, и по льду он рванулся вперед
Он вчера отставал на дневной переход.
Он несется, свистя, разрезая холмы -
Черный Холод в свалявшейся шкуре зимы.
Он несется, во льды и бураны одет,
Он несется за мной, наступая след в след.
Не срастаются мышцы под раной гнилой,
Он меня поразил троеперой стрелой.
Он съезжает, тюленьей тряся головой.
В красных пальцах – проклеенный лук роговой.
Он все ближе ко мне, его руки теплы,
Мне не выгрызть его пестрокрылой стрелы.


Image hosting by Photobucket